Loading AI tools
российский политический и общественный деятель, публицист Из Викицитатника, свободного сборника цитат
Василий Витальевич Шульгин | |
![]() | |
Василий Шульгин, депутат (1913) | |
![]() | |
![]() | |
![]() |
Васи́лий Вита́льевич Шульги́н (13 января 1878, Киев — 15 февраля 1976, Владимир) — русский политический и общественный деятель, публицист, депутат Второй, Третьей и Четвёртой Государственных дум, во время Февральской революции принявший отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.
Последнее относилось к тому, чтобы подогнать лошадь. Кто-то «уцепился» за нами. | |
— Василий Шульгин, «Три столицы», 1927 |
Жидок с револьвером? Пустяки! | |
— Василий Шульгин, «Три столицы», 1927 |
Мы проезжали в это время мимо какой-то когда-то, видимо, усадьбы. Первое, что бросилось в глаза: ни одного забора. | |
— Василий Шульгин, «Три столицы», 1927 |
Лица? Я ничего до сих пор не сказал о лицах. | |
— Василий Шульгин, «Три столицы», 1927 |
На Невском я оформил наблюдение, которое я сделал еще раньше. Свободная любовь — свободною любовью в социалистической республике. Но порнография, должно быть, преследуется. Ибо нигде я не видел даже того, чем пестрят витрины всех городов Западной Европы. Голости совсем не замечается. | |
— Василий Шульгин, «Три столицы», 1927 |
Навет ― значит клевета. За эти две тысячи лет прошло очень много судебных процессов, которые в разные века разбирали этот вопрос ― употребляют ли действительно евреи христианскую кровь с ритуальными целями? И я, не имевший возможности изучить эту ритуальную премудрость, все же позволю себе предложить гипотезу о том, как возник кровавый навет, иначе сказать ― кровавая клевета. Я думаю, что он возник в те самые минуты, когда еврейские старшины, а за ними и народ иерусалимский потребовали от римского наместника Пилата, чтобы он распял Христа на кресте. Это и был, по моему мнению, тот первый навет или та первая клевета, которая предрешила все дальнейшее. Христос не имел никаких политических планов. Клевета возымела свои действия и покрылась кровью. Христос был распят. Рим, говоря вообще, был терпимым ко всяким религиям. В этом городе было множество храмов всевозможных вероучений. Все это разрешалось и даже охранялось законом, но за одним исключением. Рим не допускал, чтобы под видом религиозных культов совершались преступления. Несмотря на смерть Христа, христианство стало распространяться, и правоверные евреи продолжали с ним бороться. И продолжали бороться испытанным оружием. Они возвели перед римскими властями обвинение в том, что некая секта еврейская, последователи Христа, употребляют в пищу тело и кровь человеческую. Для проверки они, вероятно, привели римских следователей или сыщиков на тайные христианские собрания.[2] | |
— Василий Шульгин, «Последний очевидец», 1971 |
Шульгин, перейдя границу, всё искал «печать страдания» на русских лицах, ― и не нашел. Потом он убедился, что Россия вопреки его ожиданию жива и набирается сил: «я ожидал увидеть вымирающий русский народ, а увидел несомненное его воскресение». В некоторых местах его книги («Три столицы») чувствуются даже намеки на зарождающееся понимание основного: наличие нового человеческого материала, новой жизни, новой психологии. Но только намеки: ибо, впадая в размышления, он сейчас же, роковым образом, усаживается снова на своих привычных «коньков». И не видишь связи между его наблюдениями и его надеждами...[3] | |
— Николай Устрялов, «Под знаком революции», 1927 |
В нем нечто фантастическое: в нем | |
— Игорь Северянин, «Шульгин», 1934 |
Киса Воробьянинов настолько хорош и выразителен сам по себе, что мысль о его вторичности кажется неуместной. Даже если он с кого-то и списан, трудно представить, чтобы оригинал мог соперничать в бессмертии с отцом русской демократии. Между тем в бессмертии-то как раз ― запросто. Эмигрант Василий Шульгин ― Воробьянинов-первый ― прожил 98 лет, скончался в Советском Союзе и «Двенадцать стульев», несомненно, читал, как в свое время читала, веселясь, вся русская эмиграция (и даже Набоков в «Тяжелом дыме» назвал роман «потрафившим душе»). Но именно детали, невероятные подробности подлинного визита и, главное, сама фигура прототипа, тайно пришедшего через границу и ― о Боже! ― тайно ушедшего назад в Европу, мешает всей этой истории скромно таиться в чащобе комментаторских частностей. И Юрий Щеглов, автор классического комментария к романам (первое издание ― Вена, 1990― 1991), и его предшественники и последователи тщательно разобрались в перекличке двух травелогов ― «Двенадцати стульев» (осень 1927) и «Трех столиц» (январь 1927) ― и не оставили никаких сомнений в многочисленных заимствованиях Ильфа и Петрова у эмигрантского лазутчика. Но главные вопросы ― по-прежнему без ответа: а зачем заимствовали? Не хватило своей фантазии? Намеревались повеселить читателя буквальной, покадровой перекличкой? Так ведь заграничная книга Шульгина была в СССР запрещена и совершенно неведома. Как отважились они под носом у цензуры так лихо передирать из нее эпизод за эпизодом? Вернее, кто позволил им это делать? Ответов в комментариях нет, точнее, предложенные ответы не убеждают. Во Флоренции на базаре кивали на проходившего Данте: это тот, кто побывал там (в аду). В 1926 году так стали говорить и о Василии Витальевиче Шульгине, только что вернувшемся из тайной поездки в Советскую Россию. Это был тот самый ― знаменитый и ужасный ― Шульгин, который оставил свой след на самых выразительных страницах русской истории: в 1913 году он, слывший антисемитом издатель правого «Киевлянина», неожиданно выступил в защиту Менделя Бейлиса, а в марте 1917-го как член Государственной Думы (и ― главный парадокс ― как последовательный монархист) вместе с Александром Гучковым отправился в Ставку и принял отречение государя-императора. В начале двадцатых имя Шульгина было среди самых популярных и в эмиграции, и в Советской России, потому что и там, и тут выходили его блестящие, дневниковые по форме и публицистические по заряду, книги ― «Дни» и «1920».[4] | |
— Иван Толстой, «Барин из Парижа», 2012 |
Нельзя исключить, что шульгинское имя могло в романе на первых порах фигурировать, но потом по тем или иным соображениям его сняли. Остались только следы присутствия, отпечатки и рельефы. Как остался рельеф от ответственного Катаева ― роман посвящен ему. Кольцов в «Правде» писать о Шульгине мог, а Ильф и Петров ― политически опоздали, потому что за прошедшие с «Трех столиц» десять месяцев (январь ― октябрь 1927-го) вся шульгинская история встала из-за побега Опперпута с ног на голову. К тому дню (август ― сентябрь 1927-го), когда Ильф и Петров сели за роман, Опперпут не только уже разоблачил весь «Трест», но и успел, вернувшись в Россию, погибнуть в конце лета от чекистской пули. Упоминать эту историю, да и вызывать в памяти фигуру Василия Витальевича стало в советской печати невозможно. И читатели внутри страны так никогда и не узнали, что настоящее ГПУ вело себя по отношению к настоящему Шульгину, как выдуманный Остап Бендер по отношению к выдуманному Воробьянинову. Параллели пришлось не афишировать. Они остались в самом теле романа, дожидаясь своего часа. Таким образом, от Ильфа и Петрова требовалось спасти на Западе репутацию ― но не самого Шульгина, а нарисованной им России ― возрождающейся, мужающей, бесстрашно идущей сквозь свист лишних и бывших людишек. Становясь «Тремя столицами ― 2», «Двенадцать стульев» ни в коем случае не должны были повторять шульгинскую книгу интонационно, ― наоборот, там, где Шульгин хвалит, Ильф и Петров должны высмеивать, ― в действительности, в своей скрытой сверхзадаче, поддерживая. Но было, конечно, у двух книг и глубокое нравственное несходство. В отличие от Воробьянинова Шульгин шел не за бриллиантами, не за материальными ценностями, а за сыном. Сына он не нашел, но обрел родину.[4] | |
— Иван Толстой, «Барин из Парижа», 2012 |
Вопрос о роли рока в судьбе человека тут неизбежен, хотя сам он склонен считать себя творцом истории. Василий Витальевич, не будучи политиком первого плана, несомненно, внёс вклад в российскую историю: в качестве думского депутата, белогвардейца, белоэмигранта, политзаключённого, а потом – представителя таких вот «бывших» в Советском Союзе. Где он при этом был творцом, а где игрушкой в руках судьбы? Кто знает… К слову сказать, Шульгин очень увлекался всякой мистикой. Не только потому, что это было в начале ХХ века модно; просто во многих событиях своей жизни он видел влияние рока. Это трагическая гибель первой жены, исчезновение сына, события Гражданской войны и, наконец, арест 1944 года, то, что он выжил в тюрьме и последующее избавление… Выходит, что для чего-то судьба берегла его всё время. Для чего? С возрастом такой вопрос возникал у Шульгина всё чаще. И он всё пытался на него ответить… Судя по туманным фразам, проскакивающим время от времени в воспоминаниях, Шульгин ожидал, что его вот-вот куда-то призовут, может быть даже и назначат на важную должность… Но никуда его не призвали, однако остался от Василия Витальевича в истории чёткий след, который исследователям ещё предстоит детально изучить. Нашей книгой Шульгин не исчерпывается. Ещё ожидают своей очереди материалы, что находятся российских архивах; или те, что рассеянны по Европе, и те, что осели в Америке. Всё это превращает Шульгина в невероятно ценного очевидца, свидетеля целой эпохи.[5] | |
— Александр Репников, из интервью о книге «Тюремная одиссея Василия Шульгина. Материалы следственного дела и дела заключённого», 2013 |
Шульгин хотел получить свободу, но власть не знала, что с ним делать. В характеристике, ранее данной Шульгину, отмечалось, что заключённый нарушений правил тюремного режима не допускал и административным взысканиям не подвергался, однако «политических убеждений не изменял, оставаясь ярым ненавистником коммунистов и Советского строя. Таким образом, возникла проблема – освобождать врага советской власти досрочно, или оставить его умирать в тюрьме? Освобождение Шульгина могло стать дополнительным подтверждением начавшихся реформ и грядущих перемен «оттепели». Согласитесь – весомый аргумент для тех же эмигрантов: Сталин посадил Шульгина, а Хрущёв его выпустил. Что может быть нагляднее?[6] | |
— Александр Репников, «Им восхищались и его проклинали», 2016 |
Seamless Wikipedia browsing. On steroids.
Every time you click a link to Wikipedia, Wiktionary or Wikiquote in your browser's search results, it will show the modern Wikiwand interface.
Wikiwand extension is a five stars, simple, with minimum permission required to keep your browsing private, safe and transparent.